ВЫСОЦКИЙ: время, наследие, судьба

Этот сайт носит некоммерческий характер. Использование каких бы то ни было материалов сайта в коммерческих целях без письменного разрешения авторов и/или редакции является нарушением юридических и этических норм.


В. ВЫСОЦКИЙ В КОНТЕКСТЕ ИСТОРИИ

Натан ЭЙДЕЛЬМАН

Стр. 2    (На стр. 1, 3, 4)


Но все-таки, кого бы я выбрал, поставив в ряд родословной? Это очень субъективно — то, что я буду говорить. Понятно, что со мной можно не соглашаться, каждый может подобрать своих героев, тем более, я не собираюсь исчерпать [их список] полностью. Ясно, что останутся многие.

Всякий настоящий мастер неповторим. И именно поэтому, как это ни парадоксально, он какими-то частицами, какими-то черточками похож чуть ли не на всех великих мастеров. Хотя бы тем, что он талантлив. Люди совершенно противоположных направлений, подходов к жизни, если они талантливы, в чем-то похожи. Никуда не денешься. Это, конечно, очень общо, и все-таки это так.

Ну, не забегая слишком далеко в прошлое.

Я не могу ничего с собой поделать. Один из моих собственных героев, но существовавших, конечно, исторически. Почему-то с тех пор, как стал я сильно прислушиваться к Высоцкому, так почему-то этот герой очень часто у меня каким-то эхом отдается.

Я говорю о Лунине. Декабрист Лунин. Ну что, казалось бы? Он не пел (то есть, может быть, и пел — мы не знаем)... Но дело не в этом. Тут и начинается самое главное сродство не во внешнем, а во внутреннем. Да, Лунин занимался другими делами. Но когда Великий князь Константин, второй человек в государстве, подходит к офицерам, говоря: "Господа! Вы, кажется, на меня жаловались? Ну что ж, я готов дать кому угодно сатисфакцию," — ясно понимая, что против наследника престола никто не посмеет, вдруг молодой Лунин выезжает на коне, снимает шляпу и говорит: "Ваше высочество, от такой чести трудно отказаться!" — я прямо почти слышу голос Высоцкого, не могу с собой ничего поделать. Константин говорит: "Ну, ты еще молод!" — и свой вопрос [снимает]. А через несколько лет Лунин на допросе перед Следственной комиссией 1826 г. Его просят сообщить о сообщниках, о других членах тайных обществ. И Лунин долго объясняет комитету, что, во-первых, он не скажет, потому что нехорошо выдавать друзей и братьев. Но мало этого. Он считает — очень плохо, что ему задают такой вопрос. Потому что если бы он выдал друзей и братьев, то этим он уменьшил бы общественную нравственность. А если уменьшится общественная нравственность, это очень вредно скажется на развитии государства. Таким образом, задавая [этот] вопрос и требуя, чтобы он ответил — о сообщниках, — те, кто задают вопрос, подрывают устои Российской империи.

Еще, еще. Лунин удаляется на каторгу. И когда я, в Читинском архиве работая, перелистывая квитанции, листы каторжного Лунина, где он расписывался за получение посылок — ну что тут есть? И вдруг — читаю: "Сообщение о вручении мне 4-х ящиков кофе читал. 3 ящика кофе получил. Михаил Лунин".

И, наконец, последний эпизод, последняя деталь его жизни, сохраненная одним проезжим сенатором. Сенатор приехал в Акатую — тюрьма тюрем! — где находился Лунин, уже второй раз осужденный в Сибири. Он говорит, что Лунин вышел из своей камеры без окон, светски шаркнул, по-старинному, показав, что он гусар, кавалергард некогда, откланялся и сказал на прелестном французском языке с чисто парижским произношением, с таким парижским произношением, что когда он жил когда-то в Париже [и] ему не хватало денег, то он зарабатывал обучением французов французскому языку. Больше уж российскому человеку нечем прокормиться-то в Париже! Так вот, на прелестном французском языке Лунин сказал: "Мой генерал! Разрешите мне приветствовать вас в моем гробу!"

И уже после того, как я написал книгу о Лунине, в архивах нашел два документа. Как будто далекий привет от старинного друга, которого я сейчас вспоминаю по вполне понятной ассоциации с тем, о ком мы сегодня говорим. Вдруг я нахожу — недавно открылись записки племянника Лунина, который записывал рассказы о своем дяде. Рассказы людей, знавших его.

Один рассказ, что Лунин постился, мало ел на каторге. И все думали, что это — с целью соблюдения религиозных обрядов. Но когда к нему подступились: "Почему вы не едите?" — он сказал: "Да ведь если буду есть, то будет много сил, и я сразу перемахну через забор и удеру! А так сил нету, можно остаться..."

И другое сообщение — что каждый раз возвращаясь с прогулки каторжной, он стучал в свою камеру — одиночную. Ему говорят: "Лунин, зачем вы стучитесь в свою камеру?" Он ответил: "Я не у себя дома!"

Прощаясь с этим первым человеком, которого я вспомнил в связи с Высоцким, и чувствуя внутреннее родство и связь такого рода людей — свободных (людей внутренней свободы прежде всего, веселой внутренней свободы), я вспоминаю фразу, которую счел нужным не просто поставить эпиграфом к одной из частей, но даже сделать снимок почерка Лунинского, потому что так просто написанная, она может вызвать недоверие и даже оскорбить кого-то.

Лунин в одном из последних писем из самой страшной каторжной тюрьмы накануне своей смерти (или убийства — до сих пор неясно) писал: чем больше живу, чем больше нахожусь в этом каторжном мире, тем больше прихожу к выводу, что в этом мире, в нашем мире, в большом мире несчастливы только глупцы и скоты.

Страшная фраза. Как будто бы несправедливая по отношению ко многим людям, которые несчастливы. Но он имел право это сказать, потому что это сказано в девятом круге ада — в Акатуйской тюрьме.

"Несчастливы только глупцы и скоты," — т.е. тот человек, который связывет свое счастье с какими-то личными успехами, благоприятствиями. А если счастье в тебе, ты внутренне свободен — ты непобедим.

Это он хотел сказать, конечно, несколько рисуясь, фанфароня в письме, которое тайком посылал... Но он имел право сказать эту вещь, которая буквально неверна, а по высшему смыслу, может быть, верна абсолютно. Лунин — это один из тех, кого я хотел бы назвать.

О втором можно говорить только немножко. Конечно, Пушкин. Речь идет не о соотношении творчества, не о каких-то литературоведческих вещах. Нет, соотношение личностей.

Тоже — веселая свобода. Светлая свобода, которая была в этом великом поэте. Когда мы видим, Пушкин бросает фразы, что "В вопросах счастья я атеист — я в него не верю". Или когда он вдруг запросто, в деепричастном обороте, говорит: "Я, конечно, презираю свое отечество, но мне противно, когда какой-нибудь иностранец присоединяется к моему мнению". Или вдруг быстро и спокойно Наталье Николаевне в письме: "Мой ангел! Целую кончики ваших крыльев, как говаривал Вольтер женщинам, которые вас не стоили".

Вот тот тип людей... Тем больше видна их внутренняя веселость и внутренний свет, чем чернее были их обстоятельства.

Двигаясь дальше, я мог бы говорить о многих. Мы не можем этого сделать сегодня. К этому типу людей, я считаю, — вот я назвал раньше Аполлона Григорьева — к нему принадлежит Герцен. К нему принадлежит Щедрин. Казалось бы, вот [кто] не похож! Человек и облика другого, и судьбы другой, и ритма другого. Но как сказать.

Если — находки языка, открытие неожиданных, грубых, резких сочетаний, и вдруг в столкновении этих сочетаний выявляется какая-то совершенно неожиданная истина, то чем же Щедрин не является представителем этой линии?

Перелистывая его сочинения, мы вдруг видим чудные фразы, которые, по-моему, глубоко непереводимы на иностранный язык. Так же, как трудно представить достаточно эквивалентный перевод Высоцкого.

По разным сочинениям мы вдруг находим: "Я, Ваше превосходительство, так испугался, что человек с пятьсот упомянул-с, даже маменьку назвал-с". Или вдруг: "Государство наше велико и обильно, граждане же оного соблюдают себя так, будто все под монгольским игом содержим".

Или сцена: "Захожу в питейное. Говорю: — Ликерчику бы мне! Вдруг слышу сзади хрипло: — А нашего отечественного не хотите? Оборачиваюсь — вижу, стоит мерзавец. На одной щеке желвак, на другой будет таковой к вечеру. Обстановка для патриотического разговора найблагоприятнейшая".

Или чем не современный спор. Спорят часто: кто лучше, фанатик или циник? Спор всегда был. Как на него Щедрин отвечает — "Нынче спорят много, кто лучше будет пламенеющий или приплясывающий. И иные думают, что пламенеющий лучше, так как все-таки чистым пламенем пламенеет. Ну, а если мне будет только между ними двумя приказано выбор произвесть, я обязательно выберу приплясывающего. Потому что пламенеющий меня уж обязательно своим чистым пламенем сожжет, а от приплясывающего я еще, глядишь, живым уйду".

Я так представляю себе — почти на каждую цитату могло быть сочинено нечто высоцкое.

"Идеал господина Аммалад-Бека: ничего чтобы не было. Но как ни вместительна наша действительность, даже она этого требования вместить не может. Нельзя, господа, чтобы ничего не было. Что-нибудь, господа, всегда бывает".

И, наконец, — способность убрать одним ударом. Вот, например, неплохой писатель, вполне почтенный — Григорович, автор "Антона Горемыки", который писал о крестьянстве несколько слащаво. И вдруг в одной фразе Салтыков-Щедрин: "Григорович изображал крестьянство все больше с точки зрения благоуханной".

И — то, что относится и к Лунину, и к Пушкину, и к Щедрину, и к тем, кто будет позже. Когда упрекнули Щедрина — во все века упрекали такого рода мастеров, что у них мало положительных героев или вообще нет — он на это отвечал так: "Да, господа. Говорят, что нет в моих сочинениях фигур идеальных. Действительно, оно так. А все это по одной причине — оттого, что, господа, у меня идеал имеется".

Я думаю, это тот эпиграф, который можно и должно было бы поставить к целому направлению, к целой линии и мысли, и песен, и поэзии, и т.д.


К СЛЕДУЮЩЕЙ СТРАНИЦЕ

К предыдущей странице ||||||| Содержание раздела ||||||| К главной странице


© 1991—2018 copyright V.Kovtun, etc.